История римских императоров от Августа до Константина. Том 7. Пролог к кризису III века - Жан-Батист Кревье

государства, не оставит ее старшего внука долго на троне. Она боялась последствий, которые могли обрушиться на нее саму и грозили ей по меньшей мере возвратом в частную жизнь. Чтобы предотвратить эту опасность, она решила добиться усыновления Алексиана Гелиогабалом. Ее не остановило нелепость усыновления, которое давало бы тринадцатилетнему ребенку семнадцатилетнего отца. Это соображение легко уступило более важным; но трудность состояла в том, чтобы заставить Гелиогабала согласиться на шаг, который должен был ему не понравиться и последствий которого он мог опасаться. Она очень ловко подвела его к этому; она проникла в его образ мыслей. «Ты должен, – сказала она ему, – заниматься обязанностями своего священства, таинствами, празднествами, всем, что относится к культу твоего бога. Возьми себе помощника, на которого ты возложишь заботы о человеческих делах и который, взяв на себя управление делами, оставит тебе весь блеск и всю сладость императорской власти, избавив тебя от ее тягот и неприятностей. Этот помощник у тебя под рукой: и пока у тебя есть кузен, было бы неразумно думать о чужом».

Гелиогабал не обладал тонким умом; он принял предложение своей бабки: в этом новом устройстве он создал себе счастье, которое удовлетворило бы его самые заветные склонности. Охваченный этой идеей, он явился в сенат в сопровождении Мезы и Соэмиды и объявил, что усыновляет Алексиана и назначает его Цезарем. Он даже радовался, что может сразу обрести такого сына, и заявил, что не желает другого наследника и доволен, что единственный преемник избавит его дом от смут и внутренних раздоров. Он добавил, что его божество вдохновило его на этот шаг и что тот же бог желает, чтобы его приемный сын был назван Александром. Посредством усыновления он передал ему имя Марка Аврелия; весьма вероятно, что почитание Каракаллой памяти покорителя Азии и Индии стало причиной, побудившей Гелиогабала изменить имя Алексиана на Александр. Из монет явствует, что в это же время ему было дано имя Север, несомненно, чтобы напомнить о князе, положившем начало величию этого дома. Новый Цезарь был назначен консулом вместе с императором на следующий год.

Удовлетворение, которое Гелиогабал сначала испытывал от этого усыновления, было недолгим. Обладая отцовской властью над Александром, он пожелал руководить его воспитанием; и можно представить, каков был план воспитания, направляемый Гелиогабалом. Он не раз говорил, что не желает иметь сыновей из страха, что они огорчат его, обратившись к добру. Он сам поставил себя в это положение, усыновив своего двоюродного брата, все склонности которого тяготели к добродетели. Поэтому он принялся развращать его. Он хотел сформировать его по своему образцу, приобщить к обязанностям своего жречества, заставить исполнять непристойные и сладострастные танцы. Он встретил сильное сопротивление со стороны Мамеи, которая ограждала сына от всех поступков и действий, недостойных положения, для которого он был предназначен, и, продолжая удачно начатое, укрепляла в нем успехи мудрости с помощью наставлений самых искусных и добродетельных учителей. Она также заботилась об укреплении его тела, как я уже говорил, подходящими для принца упражнениями, заставляя его учиться борьбе, владению оружием и верховой езде.

Гелиогабал был крайне раздражен таким поведением Мамеи. Он изгнал из дворца всех учителей Александра, утверждая, что они портят его сына, потому что готовят его стать добродетельным человеком. Некоторые из учителей были отправлены в изгнание, другие казнены. Среди последних Лампридий называет ритора Сильвия. Знаменитый юрист Ульпиан отделался лишь немилостью, которая вскоре закончилась смертью его гонителя; и мы увидим, как он будет пользоваться высочайшим расположением Александра Севера.

Гелиогабал на этом не остановился. Он возненавидел своего приемного сына и сначала попытался избавиться от него с помощью яда; но бдительность Мамеи разрушила все его планы. Никто не приближался к юному принцу, кроме тех, кого она сама выбрала. Она не допускала, чтобы его обслуживали дворцовые служители; и он не получал ни пищи, ни питья, которые не были бы приготовлены и поданы верными и внимательными руками. Мамея также старалась поддерживать с помощью тайных щедрот благоприятное расположение солдат, уже склонявшихся к ее сыну, в то время как Гелиогабал, продолжая те же бесчинства, все больше навлекал на себя их презрение и ненависть и еще сильнее возбуждал их негодование своей яростью против Александра.

Меза деятельно помогала Мамее и защищала ее дело. Умелая княгиня, давно искушенная во всех придворных интригах, ей ничего не стоило расстроить дурные замыслы Гелиогабала, который искал всевозможные способы погубить Александра и его мать, но, будучи тщеславным, неосмотрительным и легкомысленным, сам разглашал свои планы, не дав им созреть.

После многих тщетных попыток убить юного принца или утопить его в бане, раздраженный неудачей тайных предприятий, Гелиогабал решил действовать открыто. Приняв предосторожность удалиться в сады на окраине города, он отправил приказ с одной стороны сенату, а с другой – преторианцам, лишить Александра титула Цезаря; и в то же время подослал убийц, чтобы те убили его, если в суматохе им представится случай.

Сенат ответил на приказы императора лишь глубоким молчанием и всеобщим смятением. Но солдаты действовали: увидев, что дворцовые служители, посланные Гелиогабалом, замазывают грязью надписи у подножия статуй Александра, они пришли в ярость и мгновенно выступили. Одни направились во дворец, чтобы обезопасить жизнь молодого Цезаря; другие, решив отомстить, бросились к садам, где укрылся недостойный император.

Первые нашли Александра с матерью и бабкой, хорошо охраняемых верными людьми, и отвели их в лагерь. Те, кто двинулся против Гелиогабала, застали его врасплох. Он в полной уверенности ожидал исполнения своих приказов и, думая лишь о развлечениях, готовился блистать в гонке колесниц, надеясь завоевать приз. Испугавшись шума и криков, он поспешно спрятался и послал одного из префектов претория, Антиохиана, уговорить солдат. Их было немного, и их трибун Аристомах, удержав знамя в лагере, заставил большую часть когорты остаться. Будучи менее самоуверенными из-за своей малочисленности, они выслушали увещевания Антиохиана, который напомнил им клятву, данную императору, и призвал не осквернять себя ужасным преступлением, проливая столь священную кровь. Они согласились уступить при условии, что Гелиогабал явится в лагерь.

Он прибыл туда униженный и дрожащий: и солдаты, став судьями своих государей, продиктовали Гелиогабалу условия. Они потребовали, чтобы он удалил от себя недостойных спутников своих бесчинств – актеров, возниц, людей дурной жизни и всех тех, кто торговал его милостями. Гелиогабал соглашался на все, кроме выдачи Иерокла. Он умолял, плакал; обнажая горло, кричал: «Ударьте! Лучше пронзите меня самого. Пощадите жизнь этого единственного друга или убейте вашего императора». Солдаты, уже однажды смягчившиеся, проявили снисходительность и перестали требовать смерти Иерокла. Но они наказали своим префектам не допускать, чтобы император продолжал вести прежний распутный образ жизни. Они также поручили им заботиться о безопасности Александра и не допускать, чтобы юный принц виделся с кем-либо из друзей Гелиогабала, дабы их пример не повредил его невинности. Преторианцы были правы во всех своих требованиях. Но что это за правительство, где войска отдают приказы, а государи и их высшие чиновники принимают законы!

Примирение императора с приемным сыном длилось лишь столько, сколько длился страх, его вызвавший. Как только опасность миновала, Гелиогабал возобновил свои прежние замыслы и снова стал строить козни против жизни Александра. Он даже не пытался скрывать свою ненависть; и когда наступило 1 января, день, когда он должен был вступить в консульство вместе с юным Цезарем и торжественно отправиться с ним в сенат, а затем на Капитолий, он долго отказывался исполнять этот обязательный обряд. Наконец, его мать и бабка, указав ему на готовый вспыхнуть мятеж солдат, если он будет упорствовать в столь явной неприязни к своему двоюродному брату, добились, чтобы около полудня он облачился в тогу и отправился в сенат. Но уговорить его пойти на Капитолий не удалось, и городской